свой смех. И тогда подумала: "Какой у меня смех сегодня!" Потом одна вкомнате попробовала, опять вышло - какой-то внутренний, зовущий смех, каксигнал радостный, как у молодой лошади в поле. Это выходило само, без ееволи, и от этого трепетали мужчины, старались острить, показать себя лицом.А когда срывались, то конфузились перед ней... И ей, Анне Григорьевне, этоничего не стоило. Что-то звонкое билось в ней тогда, и она знала, чтовсякому хочется задеть, чтоб именно от него зазвучало это звонкое, веселое.

Она вспомнила санки, Каменноостровский, студента-технолога. Как былосладко и жутко, и она знала тогда, что это от нее так жутко, такзахватывает дух. Она сама не понимала, как это делается, что вот они оба незнают, куда приедут на этой вейке за "рисать копек". Анна Григорьевначто-то обещала, какую-то даль и подвиг, и верила - вздыхала от веры, - чтобудет подвиг. Обещала недомолвленными словами, улыбалась в себя, и все этоделалось само, несло ее куда-то, ей только надо было отдаться этому лёту.

Фонари, бойкий бег, потряхивают бубенцы - все было для нее: и пьяныйвейка, и обмерзшие сторожа, - это чтоб смешно с ними перекликался испрашивал спичек студент. А на Елагином тихо, бело, мягко и неизвестно. Снеба снег кто-то сыплет и торжественно украшает искрами широкий мех наАничкином воротнике. А внутри билось что-то теплое, дорогое и главное. Истудент жмется и держится за Анну Григорьевну и бережет, как жизнь, этодорогое и главное. Аничка взглядывает студенту в глаза, молча и пристально- само так взглядывается. Студент плотней и теплей жмется к Аничкинойшубке.

А разве только это? Разве не говорили об умном? Анна Григорьевнавспомнила, как тот же студент на вечеринке у подруги заспорил, разошелся,говорил, что Гегель - дурак. Анна Григорьевна заступилась, а он крикнул: