- Значит, и вам та же цена!

И все рассмеялись. И студент, и Анна Григорьевна. А потом АннуГригорьевну долго называли Гегелем. Было весело, все двигалось, неслоськуда-то, в этом потоке неслась Анна Григорьевна. И все делалось само и так,как хорошо и как надо.

А Наденька... Наденька как будто под берегом, как будто зацепилась закусты да кокоры, и Анне Григорьевне до слез больно было за дочь, хотелосьотцепить ее и толкнуть туда, на середину, на стрежу, где все весело поетсяи вертится. Или уж жизнь стала другая?

Ей хотелось подойти и объяснить Наденьке, как надо. Сесть рядом итолком рассказать. Она раз даже встала и пошла к Наденьке в комнату. Ноподошла, глянула на Наденьку с книжкой и спросила упавшим голосом:

- Ты все свои платки собрала? Ведь завтра стирка.

И вышло так горько, что Наденька даже удивленно вскинулась от книжки.

"Нет, - думала Анна Григорьевна, - ничем, ничем не вылечишь". Ейказалось, как будто калекой родилась дочь, и теперь только жалеть - одно еематеринское дело. И эти книги, что подбирал ей порой Андрей Степаныч,горько повернулись в душе у старухи. Вон они ровными стопками стоят настоле. Никогда их не смотрела Анна Григорьевна. С мокрыми глазами прошлаона в свою спальню. Некому ей было рассказать свое горе.

Чревато

И ВОТ с того самого обеда, когда Наденька прищурилась на отца и ничегоне ответила, Андрей Степаныч горько обиделся. Но Анна Григорьевнавстревожилась, всполохнулась. Пугливая радость забегала в Анне Григорьевне."Да неужели, неужели, - втихомолку от самой себя думала старуха, - ведь нета Наденька, не та стала. Тайна какая-то. Неужели, неужели победила? Иходит, как с короной. Кто, кто оценил ее Наденьку? Кто влюблен? Толькопочему все по-злому как-то? Гордо, да не весело. Ну да ведь и заждалась