И Анна Григорьевна не спрашивала, дышать боялась на Наденьку, чтоб несдуло как-нибудь этого, как ей показалось, победного. Ожила старуха, важнейстала садиться, чай разливать и с Андреем Степанычем совсем сталамалословна, как будто у ней с Наденькой своя женская, серьезная и важнаятайна завелась.

Спросит Андрей Степаныч за чаем:

- Не знаешь, Анна Григорьевна, не приносили июньское "Русскоебогатство"?

Анна Григорьевна отмахивается головой.

- Ах, не знаю, право, не знаю. Может быть, и приносили. - А потомобернется к Наденьке и скажет другим голосом: - Ты видала, Надя, тамприходили мерить, у тебя там на диване оставили?

Андрей Степаныч вычитывал новость из газеты: политическую, грузную,замысловатую новость. Вслух прочитывал нарочитым, напористым голосом.Прочтет и многозначительно глянет на дочь, на жену: что, мол, скажете,каково?

Наденька только тряхнет головой в его сторону и завертит ложечкой встакане.

Наденька знает, что надо только улыбаться на эти тревоги: Клейгельсили Трепов? Такие вот, как отец, сидят, как раки под кокорой, и маститоусами поводят. "Покраснеют только, когда их сварят в котле революции".Наденька запомнила: это один студент говорил.

Анна Григорьевна молча взглянет на мужа и подумает: "Никогда он ничегоне понимал и такой же нечуткий, как и все мужчины. И Наденькин, наверно,такой".

Андрей Степаныч сделал паузу, ждал реплик. Анна Григорьевна глянула нанего упорно, даже вызывающе, отвернулась и покрыла чайник накидкой в видепетушка.

Андрей Степаныч недоумевающе глянул, даже снял пенсне. Потом сноваприладил его на нос и вполголоса пробасил в газету:

- Нет, а мне кажется это очень и очень того... значительным и даже...сказал бы: чреватым!.. очень даже.

Потом совсем обиделся и уперся в газету, читал "Письма из Парижа" и